Ольга Брюс

Знаете, чего я боюсь? Что вот умру, предстану перед Господом, а Он на меня посмотрит и заплачет. И ужас вот этого плачущего из-за меня Господа, Который не может меня спасти по моей же вине, — вот это, наверное, самое страшное, что может быть в жизни. Меня это сейчас останавливает, ограждает от очень многих вещей, которые я могла бы, наверное, сделать, если бы я не боялась этих вот слез Господних. Я не боюсь, что Он меня накажет. Я боюсь, что я Его огорчу. Пока тебя не хлопнет, простите, мордой об стол, ты, во-первых, никогда не поймешь того, кого хлопало. Ты не сумеешь сострадать человеку. Редко кто может этому научиться без собственного печального опыта. А второе, это показывает тебе: Боже, какая же я была счастливая до того момента, пока не поставили онкодиагноз! Боже, я не понимала, как я счастливо живу! Это, наверное, для того, чтобы люди понимали, что жизнь, она радостная, счастливая. Она счастливая сейчас, сегодня, в этот момент, несмотря на твои рваные колготки. Любая болезнь — это лакмусовая бумажка. Проявляются абсолютно все: родственники, коллеги. И в какой-то момент вдруг выясняется, что человек, которого ты любил и уважал, тебя бросил, ушел. А человек, с которым ты еле-еле сквозь зубы здоровался на работе, потому что он тебе просто не нравился, прибежал к тебе, помыл полы, сварил суп, дал денег и просто тебя утешил. Так что болезнь — это на самом деле хорошая вещь. И когда говорят, что болезнь — это посещение Бога, это правда. А терпение, ну конечно, я бы очень хотела, чтобы оно у меня было — как талант… Нет, у меня его нет. Я просто заставляю себя. И в какой-то момент, когда терпение у меня заканчивается, я ухожу в ванную плакать. Поплачу, поплачу, а потом выхожу оттуда нормальная. Потому что не надо вешать на всех окружающих свое плохое настроение. У меня был случай, когда я несколько лет не могла простить человека. Сам он прощения не просил, но мне было важно не это. Мне было важно его простить самой, понимаете? И это было очень сложно. Я все ходила на исповедь и каялась, что у меня не получается. Но в конце концов сумела. Знаете, я вот думала: что значит простить? Сесть с ним пить чай? Определенно нет. Я подумала: вот идет Страшный суд, и я вижу, что на этого человека начинают сыпаться грехи, и вываливается грех, который он совершил в отношении меня. И вот в этот момент надо поднять руку и сказать: «Господи, прости его. Он не ведал что творил». Вот это и будет прощение. И когда я почувствовала, что я смогу это сделать, я поняла: все, я его правда простила. Дарья Донцова

Новый утюг — и глажка станет в радость! Бывает же так: стоишь у гладильной доски, а настроение на нуле… То пар слабо идёт, то накипь надоедает, то ещё что‑нибудь. Устала от этих мучений? Пора обновить утюг! Взяла себе Tefal — и жизнь сразу стала проще. Мощность 2500 Вт, паровой удар — 200 г/мин, ещё и от накипи защищает. Глажу теперь быстро и без хлопот — даже самые мятые вещи становятся идеально ровными. Хотите тоже забыть про проблемы с глажкой? Посмотрите тут: https://ya.cc/Aw73HN Реклама. Информация о рекламодателе по ссылке

атнулась от нее, как от прокажённой. – Не трогай меня, – тихо, но твёрдо сказала она. – Не подходи… – Вика, прости меня, – залепетала Катя. – Я не знала, я не думала, что так выйдет... Но Вика уже не слушала. Она отвернулась и быстрым шагом направилась в сторону центра города. Туда, где стоял особняк Аксёновых. Она не знала, что скажет Никите и его тёте, но была уверена, что обязана пойти именно туда. *** Катя, так и не добившись ответа, поплелась за ней следом. Она шла в нескольких шагах позади, не решаясь приблизиться и не в силах отстать. Стыд жёг её изнутри, как огонь. Катя вспомнила, как давным-давно, когда они ещё жили в детском доме, все, кроме Вики, звали её Килькой – маленькой, тощей, незаметной рыбёшкой. А Вика всегда называла её Катей. Настоящим именем. И не позволяла другим обижать ее. Однажды ночью Вовка Щука и Витька Чибис пробрались в спальню девочек. Щука придумал злую шутку, он вообще любил издеваться на слабыми и никогда не упускал возможности сделать это. Катя крепко спала, когда почувствовала резкую боль,– злые мальчишки засунули полоски газеты между пальцев ее ног, и одновременно подожгли их. – Огонь! Горит! – заорал Щука, тыча пальцем в ее ноги. – Кто хочет жареную Кильку?! Спросонья Катя ничего не поняла, вскочила с постели и запрыгала от боли по холодному полу, пытаясь сбить пламя. Она кричала, но вокруг все только смеялись. Чибис ржал, держась за живот: – Гляньте на нее! Килька танцует! Цирк приехал! – А ну заткнитесь, придурки! – раздался злой голос Лены Резницкой с верхней койки. – Дайте поспать! Но никто её не послушал. Катя прыгала, слёзы текли по ее щекам, а пламя лизало кожу. И вдруг чьи-то сильные руки схватили её, повалили на пол. Вика накрыла её ноги одеялом, сбивая огонь, и зашипела от боли, когда тлеющая ткань обожгла ей пальцы. – Щука! – крикнула Вика Вовке, который все ещё скалился в углу. – Ты совсем идиот? Она же обожглась! – Да подумаешь, – пожал плечами Щука. – Килька и не такое выдержит. Она же рыба, а рыбы боли не чувствуют. Это даже учёные доказали! Вика вскочила на ноги. Глаза её горели такой яростью, что даже Чибис попятился. Она подлетела к Щуке и, не говоря ни слова, вцепилась ногтями ему в лицо. Он взвыл, попытался отбиться, но Вика была как бешеная. – Я тебе покажу «Кильку», урод! – кричала она, расцарапывая ему щеки в кровь. – Еще раз тронешь Катьку – я тебе все глаза выцарапаю! Понял? Понял меня?! – Пусти! Пусти, сумасшедшая! – орал Щука, но она не отпускала. Воспитательница вбежала в спальню, когда шум разбудил пол-этажа. Она с трудом оттащила Вику от Щуки, который стоял, закрывая лицо руками, и между пальцев у него сочилась кровь. – Кто это сделал? – строго спросила воспитательница. – Она! – заныл Чибис, тыча пальцем в Вику. – Она накинулась на Вовку ни за что! – Ни за что? – Вика вытерла разбитую губу и сплюнула кровь на пол. – Они Катькины ноги подожгли! Вы бы лучше их наказали, а не меня! Воспитательница вздохнула и махнула рукой: – Все по углам! Завтра разберёмся. А ты, Волкова, марш в изолятор. За драку. Вика ничего не ответила. Она подошла к Кате, все ещё сидевшей на полу и тихо плачущей от боли, и протянула ей руку. – Пошли, – сказала она. – Я тебе на ночь детский крем дам. У меня есть, из аптечки стащила. Катя подняла на неё заплаканные глаза. – Спасибо, Вик, – прошептала она. – Не за что, Кать, – Вика улыбнулась. – Держись. Мы же сестры. Сейчас Катя шла за Викой и чувствовала себя так, как будто её подошвы снова горели, а под ногами была не дорога, а раскалённые угли. Каждый шаг отдавался болью в груди, потому что она знала: она предала единственного человека, который когда-то спас ее. Предала, разрешив забрать Никите Ярика. Катя чувствовала такой стыд, что даже хотела остановиться, а потом повернуться и убежать, но ноги сами несли её за подругой, словно в надежде на искупление, которого она не заслуживала.